--------------------------------------------- Василий Шукшин Операция Ефима Пьяных Ефим Пьяных понял это ночью. Толкнул жену. – Чего? – недовольно откликнулась та. – Это… осколок, однако, начал выходить. Вот он – колется, змей. С вечера чуял… – Где? – Ну, где?.. Куда ранило-то, не знаешь, что ли? – Там? – изумилась Соня. – Но. – Чо же ты, двадцать лет сидел на ем и не чуял? Как так? – Так и не чуял! Как… Да большой! – Ефим горько прицокнул языком. – Замучает, паразит. Соня засмеялась. – Как теперь сидеть-то будешь? Боком, что ли? – Смешно! Тебе бы счас… не веселилась бы. Помолчали. – Что делать теперь, ума не приложу. Соня не выдержала и опять засмеялась, уткнувшись лицом в подушку. – Смешинка в рот попала? – сердито спросил Ефим. – Как дура… – Не сердись, Ефим. Шибко на интересном месте он у тебя… – Соня повозилась, вытирая слезы уголком наволочки. – А чего уж так испугался-то? Не рожать ведь. Ну выйдет. Они сами, что ли, выходют? – Пока он выйдет, на самом деле родить можно. Вырезают их. Было у ребят в госпитале… – Ну и вырежи. Ефим промолчал на это. Он и сам подумал: «Придется вырезать». Но вспомнил, что у них в больнице нет ни одного врача-мужчины. Мало того, хирург – совсем молодая женщина. Двадцать лет назад, в госпитале, он не раздумывая улегся бы спиной кверху перед кем угодно – тогда не совестно было. А сейчас при одной мысли коробит. – Посмотрим, – сказал он. – Спи. А сам долго еще думал, как теперь быть. Весь следующий день он старался быть на ногах – не сиделось. Больно. В кабинете (он был председателем колхоза), принимая народ, ходил около стола, нервничал… Материл про себя «того урода», который всыпал ему под Курском горсть железных конфет ниже пояса. Рана, в общем-то, некрасивая. В госпитале долго ржали. Но тогда – что! А сейчас ему, председателю преуспевающего колхоза, солидному человеку, придется штаны снимать перед молодыми бабенками. А те, конечно, начнут подмигивать друг другу… Еще какая-нибудь скажет: «Вот, Ефим Степаныч, теперь снова можете в президиуме заседать». Домой пришел рано. Мрачный. Сообщил: – Назревает. – Да иди ты в больницу, Господи! – воскликнула Соня. – Чего ты носишься с ним, как… не знаю кто. – В больницу!.. – Ефим закурил и стал ходить по комнате. – У нас не больница, а монастырь какой-то! Откуда их понагнало, черт их знает, – одно бабье! – Чего они тебе? – Ничего! Чего… Зарабатывал, зарабатывал авторитет, да пойду теперь растелешусь перед кем попало… Одним махом все перечеркнуть. – Тьфу! – Соня даже рассердилась на такую глупость. – Да что же ты ей, что ль, авторитет-то зарабатывал?! Какая же она у тебя такая, что ее и показывать нельзя? – Никакая. Не вякай, раз не понимаешь. Сразу вся деревня узнает, начнут потом языки чесать, черти. Не знаю я их! Им после – одно, а у них на уме – другое. Зубоскалы, черти. – Ефим злился, понимал, что это глупо, а злился. Он действительно не знал, что делать. В город ехать – чуть не сто верст. А приедешь, скажут, у вас своя больница есть. Не примут. Да и как ехать, стоя, что ли? Ночью стало совсем плохо. Ефим скрипел зубами, стонал. – Дурак, вот дурак-то, – выговаривала Соня. – Ну чего мучается? Авторитет он боится потерять! Скажи кому – засмеют. Мало мужиков лежат?.. – Лежат! Лучше рак какой-нибудь, чем эта зараза. Был бы я какой-нибудь простой человек – одно дело: позубоскалил вместе бы со всеми да ушел. Взятки гладки. А тут пальцем начнут все показывать… – Не подставлял бы ее тогда, раз такое дело. – Я бы хотел на тебя посмотреть, там… Хоть одним глазком. Что бы ты, интересно, подставила? – Ну и не переживала бы сейчас, как дура. – Дура и есть. Боль сводила спину и ногу. Временами казалось, что осколок выходит. Ефим, стиснув зубы, подолгу оглаживал нарыв, но под пальцами ничего острого или твердого не чувствовал. Нарыв сделался мокрым. – Врачи, мать их!.. все вытаскали, а один надо обязательно оставить! К утру понял Ефим, что в больницу придется идти. За ночь не сомкнул глаз, измучился. Собирался, как на муку – тянул время. – Если придут из конторы: скажешь – в район уехал. Не проболтайся смотри. – Да иди ты, иди, ради Бога. … Чем ближе подходил Ефим к больнице, тем больше беспокоился и трусил. Ясно представлял себе, как сейчас войдет в больницу, подойдет к кабинету принимающего врача… Там, конечно, старушки сидят. С утра пораньше. Увидят его, закивают головками… – Тоже, Степаныч? Чем занедужил, родной? «Старух надо почаще гонять из больницы. Только место занимают. Молодому колхознику день приходится тратить, чтобы пробиться к врачу». …Ну, допустим, его пропустили без очереди. Врач. Молодая важная женщина. – Что с вами? – Осколок. – Где? – Там. – Где «там»? – Ну, там… – Может, здесь посмеяться надо для блезира? – Хе-хе-хе… Да в самом, знаете, интересном месте, как сострила моя жена. – Покажите. «Господи! За что мне наказание такое?! Не мог он, подлец, еще-то лет десять пролежать там!» Во дворе больницы Ефим пошел совсем тихо. «Мужиков в такую рань здесь никого, конечно, нет, – мучился он. – Хоть бы покурить с кем, отвести душу перед тем, как… штаны снимать в кабинете». Мужиков действительно никого не было в коридоре. Зато полно баб. Сидят на белых скамейках, на диване – все несчастные и немножко торжественные. Тихо переговариваются между собой, вздыхают. Есть и молодые. Одна молодая рассказывает другой, постарше: – Как вступит, вступит, ну, думаю, конец пришел. Прямо сюда – как вступит, вступит… Пожилая понимающе, чуть принахмурившись и строго глядя в окно, кивает головой. А еще две шептались. Одна тихонько ахает, а другая трогает ее за колено и торопится досказать: – … Я грю, да ты чо же, змей подколодный, делаешь-то?.. У тебя, грю, чо, кулак-то ватный, ли чо ли?.. Увидев Ефима Степаныча, перестали жужжать, с любопытством уставились на него. «Несдобровать, – с отчаянием подумал Ефим. – Мигом разузнают – к обеду вся деревня хаханьки будет разводить». Подошел к очереди, насмешливо оглядел страждущих. – Многонько вас! А вот в праздники-то, когда они бывают, никого ведь нету тут. Не хвораете, что ль, в праздники? – Спросил и сам не понял – зачем? – У нас по праздникам, Ефим Степаныч, без того хлопот много, – откликнулась одна. – Вот то-то и гляжу: много хворых. Где у них тут главный сидит? – Главврач? – Но. – А вон кабинет. Во-он, клеенкой-то обшитый. Ефим пошел в указанный кабинет, стараясь не хромать. Главного еще не было. В кабинете сидела красивая полная женщина с родинкой на щеке. – Главного нет. А вы что хотели? – вежливо спросила женщина. – Я председатель здешний. Она насчет дров обращалась… – Да, да, да, я в курсе дела. Дрова очень нужны – зима скоро. «А то я сам не знаю, скоро зима или не скоро», – съехидничал про себя Ефим. – Можете брать. Но транспорта у меня нету. – А на чем же мы? – Это уж я не знаю. В сельсовет обратитесь. Мое дело – дрова. Из больницы Ефим шел злой. «Шестьдесят кубометров – как псу под хвост. Черт дернул с дровами-то вылететь!.. Неужели нельзя было какое-нибудь другое заделье найти». Дрова все равно пришлось бы доставить в больницу, но так вот: прийти и самому навялить – это анекдот, так никакой, самый захудалый председателишко не сделает. «Совсем сдурел». А сзади болело так, что каждый шаг отдавался аж в затылке. «Пойду сам сделаю операцию», – решил Ефим. Соня встретила восклицанием: – Ну вон как скоро! А ты боялся… – Не шуми. Сейчас будем сами резать. Вскипяти воду, положи туда ножик… В общем, я буду подсказывать. – Да ты чо, Ефим!.. – заговорила было Соня, но Ефим так глянул на нее, что та осеклась на полуслове. – Хватит! Надоело мне с ним нянчиться. Ребятишки в школе? – В школе. – Запирайся на крючок и… устроим полевой лазарет. – Я не буду, Ефим. Я боюсь. – Чего боишься? – Резать боюсь. Ты чо, сдурел? – Да чо тут бояться-то?! – Не буду, – уперлась Соня. – Мы же заражение сделаем. – Прокипятим как следует – никакого заражения не будет. Как в войну резали!.. – прямо в окопах. – У врача-то не был? – Не пойду я к врачу. Все. Давай сами. Сейчас за милую душу операцию сварганим. – Не дури, Ефим. Хошь, я сама схожу в больницу и приведу кого-нибудь – прямо здесь вырежут. И никто не узнает… – Опять за свое?! – взорвался Ефим. – Говорят дуре такой – не могу, дак нет – свое! Кипяти воду! Соня тоже была упрямая баба. – Не дурачься – не дурней тебя. Черт недорезанный… Заражение сделаем – куда потом одна с ребятишками-то денусь? Только о себе думает! Вон какие люди хворают, да и то к врачам ходют, а он, видите, не может свой зад показать. Кому он нужен к черту!.. там глядеть-то не на что… Ефим как-то непонятно спокойно посмотрел на жену. Сказал: – Выйди на пять минут за дверь. Мне надо ее обследовать перед зеркалом. Соня, в свою очередь, подозрительно взглянула на мужа. – Чего затеял? – Выйди, я ее смотреть буду! Что, шибко охота глянуть? – Тьфу! – Соня вышла. Ефим достал из сундука чистую простынь, расстелил на полу, приспустил штаны… Постоял, подумал… Отошел немножко, разбежался и сел с маху на простынь. И еще проехался маленько… Соня в сенях услышала глухой, сквозь стиснутые зубы, вскрик мужа, бросилась в избу. Ефим лежал на боку, держал в руках штаны и тихонько матерился. – Все, теперь выйдет… Без ножа обойдемся. Copyright (c) 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского